1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Илья Леленков


ДУМАЙ О ХОРОШЕМ


версия для печати
комментарии

* * *

Лучшая девушка будет седой.
Чертова пятница станет средой.

Оле Лукойе
докупит
спиртное.

Пробу на допинг не сдаст Иисус.
Старший бухгалтер маньячит в лесу.

Бима и Бома
убили
вне дома.

Кончилось лето.
Распался союз.
Прелой травою
пахнет арбуз.

Я постараюсь
забыть
пасторали.

Выпью таблетки.
Выключу свет.
Ты мне приснишься.
А я тебе нет.

12 автобусов

Крапива.
Заборы. Сараи.
Архаика темного камня.
Стрекозы.
Комичность градирен.
Огрызки
антоновских яблок.


Синхронный
забег водомерок.
Мозаика
масел и ряски.
Потливость
спины и ладоней.
Безветренно.
Солнечно.
Скучно.

У всех автобусов спущены шины.
12 автобусов ―
спущены шины.
Разбитые стекла, смеется водитель:
автобусы, вросшие в землю.

Когда-то
катил нас автобус.
Две мухи
в бутылке с мадерой.
На озеро
желтое солнце
упало
блестящей игрушкой.

Заборы
венчались крапивой.
Почти
минареты ―
градирни.
Стрекозы
в горячей малине.
И запах
надкусанных яблок.

У всех автобусов спущены шины.
12 автобусов ―
спущены шины.
Ржавеют подвески, смеется водитель:
автобусы, вросшие в землю.

Х = ?

А вечер тих:
коробки на балконе,
остывший суп
и не рожденный стих.
Такой тускляк,
что сам Антониони
зевнул
и раздраженно плюнул в Тибр.

Мне б упростить тебя, как уравнение,
оставив слева крест (а, впрочем, на фиг ― крест).
Скажи-ка, дядя, чудное мгновение
всегда склонялось к перемене мест?

А ночь нежна:
Набоков не дочитан,
кусты,
луна,
«Спартак» сыграл вничью.
Такой тоскляк,
что, кажется,
с горчинкой

мое «люблю».

Верлибр

Не пьет (двенадцать дней).
Но курит много.
Гуляет по квартире нагишом,
копается в ушах, собрать пытаясь
стишок, чтоб как-то успокоить нервы.
Тупой побрился бритвой,
как рубанком,
снес треть лица.

А рифмы безобразны,
как рыбные пельмени.

Верлибр?

Верлибр.

Джон Эшбери, Чарльз Симик, Эзра Паунд…
На подоконнике ― три дохлых мухи в ряд,
как многоточие… так-так, уже неплохо…
но где-то было. Было. И не раз…

Звонок. Не в дверь. Взял трубку, как бокал
Шампанского. В динамике щелчок:

«В трехдневный срок просим погасить
задолженность по междугородней телефонной сети,
телефоны для справок… »

Три мухи (три гудка коротких).
С досады бросил трубку.
«Мудачье.
Какой межгород?
В этой стремной клетке???»
Раздвинул шторы. Сбросил на пол мух.

CD луны. Останкинская башня ―
заточенный на совесть «кохинор».

И ― нос его, придавленный стеклом…
и ― мутные безвольные глаза…
и ― не единой мысли…

Лучше б пил.

Субботник

Короткий апрель
под осклизлыми листьями
несмел и зажат,
озадачен субботником.
Что лучше: прикинуться
фантиком мятым,
а, может быть, мушкой
уснувшей меж стекол?

Мне нравятся все
непристойные граффити,
центральные пункты
тепла осквернившие
нескромной палитрой
эмалевой радуги.

Мне нравится этот
кондовый industrial:
ворчание лысых
покрышек по гравию,
бензиновый ветер,
фильтрующий легкие.

Зато ненавижу
почтовые службы,
что письма твои
разменяли счетами
за прожитый месяц.

А, значит, надежду
на близкое лето,
смеясь, разметали
рекламой поездок
в арабские страны
(совсем охренели).

Московский апрель,
не дождавшись субботников,
отдышится пасхой
и канет с морозцем
ночным, на излете,
не фантиком мятым,
а, может быть, мушкой
кружащей меж стекол.


Братская любовь

«Заметил? Самый легкий ― первый снег», ―
сказал он,
машинально со скамьи
сметая снежный пух.

Брат постарел
и высох.

Прежний лоск
исчез.

Одет небрежно.
Руки чуть дрожат.

И каплет
с подбородка талый снег
на грязный шарф,
свалявшийся и блеклый, ―
такой же
как и брат.

Мы на скамью
присели.
Разговор
не клеился.
Когда-то неразлучны
мы были.

Камень,
что укрыт
под шапкой снега
нас развел.

Развел
и вот, ―
соединил опять.

«Повремени, зайдем, помянем Ольгу. ―
Но ненадолго,
у меня билет
на 19».

Я собрал на стол,
на скору руку то, что было в доме.

Брат выпил стопку,
быстро захмелел,
заговорил…


А я смотрел
почти
с неодолимой болью на кадык,
похожий на елозящую мышь.

«Не провожай», ― сказал в дверях и руку ―
не протянул, ― скорее, дал понять,
что хочет протянуть мне.

Взял пальто,
распространяя кисловатый запах
несвежего тряпья,
спустился вниз...

Я выглянул в окно:
он шел сутулясь.
Горел фонарь.
Кружился легкий снег.

Песок

Ты сегодня весь день говоришь о песке,
целый день пребываешь в былинной тоске,
ни к чему не найдя интереса, ―
к снегопаду, и к ласкам моим, и к вину,
что горит пузырьками в стекле, ― ну и ну ―
твой песок ― он крутого замеса.

Вьются фракции ― сахар, мука и ваниль ―
«Не враги мы тебе. Мы тебе не враги», ―
и, смеясь, засыпают по плечи.
Я глотаю их пыль, разгрызаю их кварц ―
это шанс, Кобо Абэ, единственный шанс
прикусить языкастую вечность.

Так решись: да, не любишь, ― и дело с концом ―
и забудь этот номер ― и будешь как Цой ―
и романы порви на верлибры.
Девять граммов песка ― на стакан сушняка.
Что ж, бывает любовь не без порожняка,
если ценишь военные игры.

А теперь ― уходи. Да ― пока. Да ― бывай.
Да ― оставь всё как есть. Не от - ка - пы - вай.

Не откапывай.

Где Долли Белл?

Недавно я посмотрел фильм «Помнишь ли, Долли Белл?»
Замечательный фильм, на мой взгляд.
Дебют в кино знаменитого ныне Эмира Кустурицы.

Долли Белл… Долли Белл…
Какие-то странные ассоциации:

кулачок с не пойманной бабочкой.
Бабочкой, которая улетела,
которой нет.

Разве что?

Когда она выходила из подъезда,
мы, мальчишки, тотчас забывали о футбольном мяче,
шалели от ее колыхающейся походки,
пожирали глазами прелести,
которые она не особенно-то и скрывала.
Про нее болтали всякое.
У нее были лучистые зеленоватые,
как мятный мармелад, глаза и
целая копна соломенных непослушных волос.

Помню, что почти каждую ночь я думал о ней так,
что даже начинал слышать ее волнующий запах
(запах на грани весны и лета:
что-то среднее
между запахом молодой травы и
запахом нагретого солнцем персика).
Я представлял себя с ней:
а) барабанщиком группы «Кино»;
б) полузащитником московского «Спартака».
Далее мои фантазии почему-то не простирались.

Несколько лет спустя мы случайно оказались в одной компании.
Потягивали «бормотуху», курили,
кто-то бренчал на гитаре.
Она была немного пьяна,
я сидел рядом с ней.
Помню, что нес какую-то несусветную чушь,
задирал приятелей,
строил из себя этакого рубаху-парня,
хотя был, конечно, угловатым робким подростком,
по уши влюбленным в свою Долли Белл.
Когда стемнело, я положил ей руку на грудь.
Грудь была спокойная и большая,
больше моей ладони.
Она не убрала руку,
она вела себя так,
будто меня вообще не было.

Где же ты, Долли Белл?

Я знаю, что моя Долли Белл, как жила, так и живет
в одном из соседних домов.
Иногда, возвращаясь с работы, я непонятно почему
чувствую, что могу встретить ее,
и, словно испугавшись,
меняю маршрут.


Я выхожу на балкон,
закуриваю сигарету…

Сигарета давно истлела, а я
все всматриваюсь куда-то поверх крыш.

Кулачок с не пойманной бабочкой.
Бабочкой, которая улетела,
которой нет.

Всматриваюсь в укутанный вечерним сумраком город
и шепчу,
как будто выдыхаю еще один прожитый день:
«Где же ты,
Долли Белл?»

* * *

гроб и будильник

солнечный жмурик
преет под майкой пресное тесто
крутится в плеере тронутый шуберт
прелесть какая ―

желтая месса

нехуй колдырить колодезным эхом
яблочком нехуй хрустеть молодильным
ты не приехала
он не уехал

шах тебе пешкой
дядька-ботвинник

что тебе снится
в снах твоих жутких
нас не полюбят
мы не любили

спи гастарбайтер
солнечный жмурик

чтобы проснуться ―

гроб и будильник

***(весна на улице вешних вод)

хотите жить ―
учитесь плавать.
и я ―
без плавок не ходок
по лужам.

ночью Ярославка
сливает транспортный поток.

летят в Садовую воронку
зеленоглазые гробы,
где утром,
в пробках,
понарошку,
их топит
мудрая ГАИ.

Особый случай

* (похвала созвучиям)

В дурилку ― горилку!
В горнило ― Говинду!

Сегодня ― Горыныч,
а завтра ― Гарринча.

Сегодня ― прохожий,
а завтра ― попутчик.

Сдавайся с поличным.
Закусывай лучше.

Какие созвучия,
будто паришь ты:
пальтишко
кормушка
получка
отрыжка


Но надо бы просто,
по-питерски веско:
Васильевский остров
остывшее кресло
два разных ботинка
прострелянный китель

Лупите красавцев!
Уродов любите!

И пусть ты ― попутчик,
а завтра ― прохожий

сегодня ― Гарринча,
а завтра ― Горыныч

и пусть ты не Бродский,
конечно ― не лучший:

стихи для подростка ―
особенный случай!


* (похвала штампам)

Как феерично то, что они есть
на всякий день и на особый случай;
как рудиментно то, что я залез
в них, что пальпирую их чресла авторучкой...

Как лучезарен радиопрогресс ―
с ним связь крепка и чувства не угаснут:
я приглашу тебя по sms,
ты мне направишь свой отказ по факсу…

И как забавно, выкушав винца
(бутылки три), скатиться на банальность:
вскочить в такси, башляя два конца,
и улететь с Ордынки в ирреальность…

* * *

Разнообразие ―
не безобразие.
В разнообразии
есть свой резон.

Губами жадными
чертовка Азия
всосала азимут
по горизонт.

Но полно, милая,
не тискай фантики,
черпни из тазика
еще пивка.

Душа славянская
желает праздника:
и Космонавтики,
и Рыбака!


* * *

ветер выл пугливой сукой
на похмелку ― ни рубля
дай любви товарищ сухов
из трофейного ружья


*** Дмитрию Артису

харкаешь кровищей,
ссышься кипятком.

хворь уйдет, дружище,
будет всё
тип-топ.

трусики в горошек ―
это ли любовь?

думай о хорошем,
думай
о другом.

сердце-бомба бьется,
нагоняет жуть,

но ― когда взорвется ―
в общем-то
не суть.

пьяный и продрогший,
падая в сугроб, ―

думай о хорошем,
думай
о другом.


* * *

ты в голос рыдала
и ела маслины
в подвале ругались прорабы мослифта
горячую воду не дали
пельмени закончились
я выпью еще
но тебя мне навряд ли захочется


* * *

о любви.
ага. без эпигонства ―
типа: лара мыла буфера ―
лира без фуфла и без гоп-стопа, чтобы
завтра было лучше чем вчера

о любви.
пожалуйста. без грязи,
в золоте ― пожалуйста, и в джазе,
в замке с дивным вензелем, в камазе. квази-
морда передернется в экстазе

о любви.
ну-ну. без солавейства
томного и вымученных фраз.
мир не тесен и не интересен, если
не для нас, не с нами, не про нас


о любви.
в пределах прейскуранта.
без чертей, без божьего десанта,
Мопассана, Бунина, де Сада, Сартра,
чтобы ― гадко, весело и страшно

о любви.
почти без сожаленья, ―
ты плыви, кораблик мой, плыви ―
без обид, без слез, без вдохновенья,
без тепла, без ласки, без любви