1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Серафима Чеботарь


Французские болезни позапрошлого века


версия для печати
комментарии

Черный котенок

Черный котенок на облако,
Похожее на самолет,
Тихо косится. Тянет осенью.
А котенок сидит и думает:
А если облако станет
Похожим на бегемота,
Оно упадет в болото
Или все же летать останется?

Внутри просто...

Внутри просто, снаружи горько.
Это наши слова - и только.
Пара взглядов. Уксус и мята.
Что не сброшено, то измято.

Шепот боли. Победы всплески.
На дне глаз - ни теней, ни блеска.
Внутри пусто, больно снаружи.
Зеркала, как голодные лужи.

Все смелее запах укропа.
Разговор без смысла и прока.
Чашка чая. Сахар? Не надо.
Мягкость тьмы и уколы взгляда.

Скрип дверей. Старый шрам дороги.
Там, в окне - силуэт-недотрога.
Слишком просто и слишком горько.
Это ветер в ушах - и только...





Молчание - граница нашей лжи...

Молчание - граница нашей лжи,
И по ее протянутой ладони
Идем мы, как среди высокой ржи -
Нам колет ноги. И за нами кони
Несутся, словно клочья облаков,
Неслышные, немыслимые тени,
И путь сквозь ложь, я верю, не суров,
Но учит нас не путать направлений
Песчаных слов и земляных речей,
Не найденных среди воды подталой,
И не твоих измученных плечей,
А их одежды я боюсь линялой.
Я все стерплю. В молчании - стезя,
Которую мы примем без укоров.
И выйдут завтра в пешки два ферзя.
И ложь уснет - до новых разговоров.


Циничный английский сонет об алых парусах

Море спокойно: штиль. Ни плеска, ни вздоха.
Видно, то, что рождает волны, недавно сдохло.
Что-то туманно-красное маячит перед глазами:
То ль пожар, то ль закат, то ль фрегат под алыми парусами.

Только нет ни дыма, ни ночи, ни Ассоли на пляже.
Молчанье колышет туман, как ветер - перья плюмажа.
Бутылка кагора в песке, оливки и сыр овечий.
Скорей бы в глубинах морских утонул этот вечер.

Море слишком спокойно - как бы не было бури.
После ясного дня утро часто бывает хмурым.
Почему так, Природа? Впрочем, мы же не прочь и сами
Молча - ночью - напиться в дым под алыми парусами.

Если и есть что-то в мире, кроме этого пляжа, -
Нам до этого дела нет - да и кто нам об этом скажет?


Всего-то и надо...

Всего-то и надо - ладонь на плечо.
А я и того не просила.
Душа - полубредящим старичьем
Разбрелась по округе. Не в силах
Я ни собрать ее, ни позвать. Я дом со множеством окон,
Разбитых ударами сердца. Мать
Моя крутит пальцами локон -
Белый, как горькая соль. А вчера
Был, как ночь безлунная, черным.
Я разбросала свои вечера
По площади полусонной.
Старики все бродят. Я б в их бреду
Услышала что-то... Но мне же
Только и надо - ладони на лбу...
Не прошу. Не хочу. На свежий
Лист бумаги морщинами строки легли.
На моей ладони - ни линий, ни слова.
Половина моих стариков до утра дожить не смогли.
А я все руки не прошу... И снова... и снова...


Французские болезни позапрошлого века

Я больна от Бодлера парижским сплином
И тем нервным недугом, что получают так часто
В дешевых борделях заместо сдачи,
И нелюбовью к стихам чужим и длинным;
А от Верлена я заразилась любовью к Рембо и
Ритмом скрипа кроватей в грязных отелях,
От Тулуз-Лотрека - боязнью всего, чего не хотела,
И привычкой рисовать свои сны углем на обоях;
А от Нерваля я выношу новый сонет-химеру,
И разродившись, повешу себя на красном
Фонаре Диогена - вдовца смертельно опасного
Своим разрушительным обаянием, не знающим меры.

От Рабле и Вийона до вчерашних парижских газет -
Вирус французский пустил по душе метастазы,
И если Шекспиром и Лоркой не вытравлю эту заразу,
Пылью паду я от Па-де-Кале до Бульвар Круазетт...


Театр треугольника

Он смотрел на нее со сцены
И считал, что она с ним играет.
Она рисовала зеленых пчел у себя на коленях
И говорила, что ничего в этом не понимает.
Они вместе пили, но пьянели лишь в одиночку.
Каждый из них старался поставить последнюю точку,
Но их друг им хлопал, чтобы продолжить спектакль,
И они играли ему: он - комедию, она - миракль.
Потом появился четвертый, и все началось по новой.
Ночь сменялась восходом, и год приходил за годом,
Она смотрела со сцены и говорила, что он с ней играет.
Он писал стихи ни о чем и делал вид, что не понимает.
И все их друзья говорили - вот постоянная пара!
Сколько раз они ссорились - только их кошка знала,
Но она сказать никому не могла, да и не хотела:
Ведь и она выходила на сцену (когда не спала и не ела).
Их друг ходил за ними вослед, выпрашивая контрамарки.
Она отвечала: нет. Он говорил: не жалко.
Их друг сидел в первом ряду и подсказывал текст обоим.
Из-за него она стала пить, а он - играть на гобое.
И сидя на авансцене, считали: он нами играет!
А он, уходя из театра, знал, что он их не понимает.


Ночной стих о северном ветре

Ночь делится дворами на квадраты.
Брандмауэр на тьму кладет заплату.
Мы вносим с нас не спрошенную плату
За наши сны. Чужие циферблаты
Нам измеряют время: в пи и в метрах.
На волю рвутся северные ветры,
Чтоб нас на юг доставить, где из фетра
Сняв головной убор, вручить в конверте
Без адреса свое больное сердце.
Да, в нашей жизни слишком много перцу,
Но если где-то нам открылась дверца,
Нам снова хочется в нее войти:
Прости нас, ветер северный, прости.


Мимо зеркала

Мимо меня - в стекло и дальше.
Лучше никак, чем с дозою фальши.
Лучше смолчать, чем ударить в сердце...
...В ушах соитье октав и терций
Знакомых песен в новом аллюре.
Тебе не по нраву моя фигура?
Прости, не вышло. И вряд ли выйдет.
К такой-то матери - в голом виде -
Я не пойду. Извини. Конечно.
Ладонь коснется твоих проплешин,
Седин, сосков, синяков и ссадин.
Аллитерация? Ах, не надо
Учить блаженных радостям плоти.
Ты исчерпал все лимиты и квоты,
Когда прошел в никуда - и мимо,
Насквозь меня, из ножен - и в спину,
В живот, под сердце, в подкорку, нафиг...
Зеркало треснуло. Тленом запахло.


Жертва Петербургу

It is preferable not to travel with a dead man.
(Henri Michaux)

... это город, с рождения обреченный на постоянное умирание.
Северная Венеция, только вместо запаха тления - пыль.
Дома на сваях, вбитых прямо в сердце мне, и на заклание
Принесенный конем бронзовый Петр. Его задушит змея. А пыл
Первопроходцев северных строк от холода не остывает.
Живущие здесь учатся жить силой собственной смерти.
А те, кто приехал, черпают себя до дна - и часто бывает,
Что там остается лишь гнилая вода Невы. В дней круговерти
Никто не заметит, как ростральные свечи сгорят до окурка
От пламени собственных фонарей, и Стрелка когда затупится
В постоянном беге по циферблату заливов. В игре c отражением в жмурки
Всегда темнота проигрывает. Под мостами тени расступятся,
И между ними в Финский залив выплывет чье-то тело.
Глаза открыты, в них смотрятся чайки, поправляя головные уборы.
Вода холодна - ломит зубы отраженным в ней сфинксам, и так несмело
Полощут в каналах позолоченные ладони невыспавшиеся соборы...



Огни Большого Города

Знаешь, зима скоро кончится.
Я в это верю. По крайней мере, стараюсь.
Весна свежепрозревшей цветочницей
Выйдет на московские улицы. Каюсь,
Не я ее от слепоты излечила.
Я вообще всю зиму проплакала.
А ты? - Боялся без всякой причины
Со мною остаться рядом. Мягкого
Белого снега мы оба боялись -
Он так похож на саван, со смертью срифмован.
Мы однажды друг к другу в страхе прижались.
Так сильно, что и не отодрать. Скован
Был мир ледяной коркой, и только
Один бедняк грош ослепшему солнцу подал -
Кто из нас сыграл эту роль? Без толку
Нам спорить об этом. Уже не в моде
Зимние сказки, осенние сны и слезы.
Скоро весна, и я в это верю. Через неделю
Цветочница кому-то уже предложит мимозы -
Значит, зима скоро кончится. Какое нам дело,
Какую пару цветы сведут в этом марте,
И у кого на черном пальто пыльца оставит желтую метку.
Да, я не Маргарита - ее не боялся Мастер.
Но прозревшая девушка мне тоже подарит ветку.


О полетах на крыльях задыхающейся осени

Распахнув глаза торопливым порывом ветра,
Расправив крылья крахмальных отбеленных простынь,
Подмечаю в твоем дыхании все отступленья от метра
(Пятистопный хорей). И неба постылая просинь,

Отражаясь в стакане с водой, претворяется в осень.
Мы когда-нибудь снова взлетим, но не вспомним об этом.
И прорвав свои белые крылья обломками сосен,
Утром взглянем - решим лишь, что это примета

Наступающей на ноги дням белоснежной погоды.
Лед заменит нам небо, и строчки следов - наши письма.
Но заплатка на крыльях - автограф бесстыжей природы, -
Нам напомнит полеты и строфы с опущенным смыслом.


Питерский диптих

***
Взвихренных снов седеющая нежность.
Есть в этом городе неведомое прежде
Начало ночи северной - и в небе
Висит луна засохшей коркой хлеба.

Запьем сухарь бессонницы водою
Из луж, где отразились мы с тобою
Такими чистыми - невинными, как дети:
Мы тоже знаем все про все на свете -

И что шептать, когда в душе стемнело,
И чем запить, чтоб сердце не болело,
Когда в белесой тьме балтийской ночи
Заблудимся мы между белых строчек.

Я помню все - и сны, и запах кожи,
И вечера, что светом с утром схожи,
И горький чай, и сладкий привкус боли:
Луна сорила крошками по полю,

И по траве, умытой ливнем летним,
Бродили мы, случайные поэты,
Рифмуя чувства, неиспытанные нами,
С засохшей коркою, луною и дождями.



* * *

Все тех же снов взъерошенная нега,
Но в этот раз - так больно... Хлопья снега
Разбили вечер в бесконечность точек -
Они нам вместо слов теперь. И прочерк

На месте имени в моем блокноте. Долькой
Чесночной месяц над Невой - он только
Закуска к пиву. Мы его сварили сами
Из наших мертвых слов под небесами,

Что видели и раньше наши встречи.
И ночь такая же, как прежде, нам на плечи
Уронит синий бархат покрывала.
Но знаешь, я уже ходить устала

Вокруг да около знакомой боли.
Мы снова пробежим по краю поля
Между собой и полночью. Но ныне
Не сладость лета - горький вкус полыни

И пряный хмель мы чувствуем на деснах.
Вчерашней ночью в нас прокралась осень.
Луна горчит абсентом страсти нашей.
Закрой глаза. Иначе ночью страшно.


Ты налил мне стакан воды...

Как сказал бы Павич,
каждую ночь во сне мы забываем одного из тех,
кого любили наяву...

...Налил стакан воды -
Мне она показалась пустой и дырявой.
До темноты
Я бродила по улицам старым. Право,
Не по пути
Мне с неизвестной, в стекле застывшей.
Эй, проходи -
Мимо, и дальше, и дальше... Слышишь -

Дыр пустота
Мне заразила сердце зимою.
Та же вода -
Но так несхожа с прежней собою,
Когда в никуда
Текла по лицу - ненужно и нежно...
Темна и пуста
Из дыр глядит сквозь меня неизбежность.



Лужи в Макондо

***
Сестра моя по зимней тоске полночной,
Сестра моя смерть, зачем я в воде проточной
Среди прядей воды обрела растворенное чувство,
Что лучше всех ядов земных - полтора глотка грусти?

Ресницы забиты памятью о случайном.
Нарисованный на ладони Принц ушел ставить чайник -
Омыть кипятком заплаканные глаз моих окна.
Он боится - его песня от моих слез промокнет.

Сестра моя, сто тысяч лет одиноких танцев
Мне достанет Солдат Оловянный из оловянного ранца.
Ты знаешь - каждый следующий шаг все напрасней...
На картах замерзших луж я не разбираю масти.

Сестра моя, не обижай луну - приют сбежавших трамваев.
Ты вяжешь из рельс рубашку - спроси, откуда я знаю,
Что каждую ночь тебе снится лебедей вереница?
... В каждом новом зеркале - незнакомее лица...


* * *

Рыжее солнце - покрашено хной, и ветер так бесшабашно жалок.
Мой телефон молчит - мне некого обругать через километры провода.
Моя кровь - дистиллят. Мой взгляд - затупившееся о горизонт жало.
Гидрометеоцентр закроется на ремонт. Погода отныне будет без причины и повода.

Длинные строки - струи дождя вдоль железнодорожных путей.
Мы заливаем во вскрытые вены смесь спирта, хмеля и солода.
Ты слышишь, как через неизвестную бесконечность нам кто-то кричит: "Налей!"?
А что мы найдем друг у друга в глазах, кроме рифмованного со смертью холода?


* * *

мою смерть как ребенка держу на коленях качаю
(в горле комок пересохло выпить бы чаю
да ноги не ходят две бессловесные твари)
дочь моя жизнь - чем меня за сестру отдарит?
витражи очков стекла глаза и слезы
скоро ночь - для утра будет слишком поздно
ангел мимо прошел он не любит окон без света

наверное в следующих детях мы ответим за это

* * *

...занесло же сестрицу в наш продождленный город,
утром на муле по грязи, по грязи, по грязи
она пришла - приплыла - прибыла пароходом
(жаль, по нашей речушке плывут только лодки...) И сразу -

за ее плечами рассвет разодрал в кровь тучи
четверг пришел, подмяв под себя муссоны
с вечера наша земля снова станет колючей
ночью сухие сны придут по дороге в Макондо

(и еще - мы сочтем и запишем в книги
каждую каплю на каждом клочке вселенной
и в центральной больнице август наметит сдвиги
от мороси к ливню, от имени до творенья)



Сказка о короле леса

Лесной ребенок, рысенок, леший,
Под кроной дуба, в короне темной,
Твой взгляд с листвою осенней смешан,
Твой голос звуками леса полон.

Прошла любовь, отшумела маем,
Опали листья пустых обетов,
И ныне, осенью облекаем
В багрец и иней, меж голых веток

Ты ищещь зимнего успокоенья,
Забвенья белого, снов из снега...
А память лет - что одно мгновенье -
Шумит грозою апрельской в веках:

Коры дубовой окрас и горечь.
Проходит осень. Приходит полночь.