1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Дмитрий Плахов


Записки метронома


версия для печати
комментарии

Память

непридуманный сюжет,
давняя история,
в ней испачканный манжет,
бла манже, "Астория",

его пылкое "а вдруг?"
и её молчание,
неудавшийся супруг,
радость и отчаянье,

не ко времени бретель,
что сползла на плечико,
долгих сборов канитель,
"что мне, делать нечего?",

десять лет без права на,
и приметы времени,
идеальная жена,
но опять беременна,

"я не крал, не воровал",
горочки - пригорочки,
под Кажимом умирал,
рюши да оборочки,

после дождичка в четверг,
небеса просторные,
свет в очах его померк,
кудри непокорные,

как слеза мечты чисты,
кто, убийца, кто ты?
пожелтевшие листы,
пыльны переплёты ...

На пороге

промедление смерти подобно,
поспешишь и людей насмешишь,
и любовь Иеговы потопна,
особливо, когда согрешишь,

нужно выбить песок из сандалий,
доказать, что ещё не старик,
гнойным хрустом опухших миндалин
заглушить свой беспомощный крик,

ведь длинна ночь святого Вальпурга
и нежна, как касанье руки,
а грехи моего Демиурга -
право слово, не так велики ...

бабьелетнее

тверди о тверди земной, а я полечу,
нынче опять высота мне голову кружит,
пусть непроглядна бездна, не по плечу
пусть,
то, что меня внутри - больше снаружи ...

серо - зелёная плесень на стиснутых лицах,
горечь невыплаты пенсий, вкус униженья,
крабовый запах под юбкой - крепка клешня
вавилонской блудницы,
а сверху - пахнет лавандой, миррой и пряной корицей,
город, по пору сию не знал пораженья,
дорог?

прямо по Кривоколенному, в правую арку налево,
готовься, сейчас скажу пошлость - алеют аллеи,
осень ведь вроде, люди кричат аллилуйя,
мажутся мелом,
и отражаются в глади безбрежной витрин "Бакалеи" ...
вроде бы не постарели?

Время. Монастырь. Беглец.

Умберто Эко

капель проела плешь и колокол большой,
ударив гулко час после полудня, застыл ...
в монастыре теперь немноголюдно,
что впрочем, благодатно облегчает
уход от суеты мирской ...
застыло время ...

пуст дормиторий, нарушает тишину
лишь скрип пера да хруст суставов - пальцы
монаха переписчика устало,
свой неизменный продолжают труд,
в попытке сетью угловатых букв,
отобразить конечность времени ...

и я, скиталец, Истины бегущий,
а вовсе не стремящийся, напротив, в тени Её,
укрывшись в мёртвой зоне, незаметным,
под чёрным капюшоном, старался быть три года,
но ... вот только ... вот только что,
как тяжкой дланью, как водой студёной,
неумолимо осознание приходит
от голоса скрипучего , аббата -
" ... и ныне, присно и веков во веки " ...

вдруг колокол ударил неурочно ...
Аминь.

Мне эта поза нравится

мне эта поза нравится и что
с того, что ты не можешь кончить
её приняв, нелепо ставить целью
завыть волчицей в полночь по Москве,
(в двадцать один по Гринвичу),
отдал бы я не только жизнь, а даже
тот сундучок из бронзы, что нашёл
на пыльном чердаке пустого дома
в глубоком детстве, сундучок тот был,
дороже всех сокровищ Монтесумы,
он ближе был мне, чем Серёжка Лунин,
его я открывал и говорил,
как будто в диктофон, (а впрочем оных
и не было тогда), и хоть размером
он был гораздо меньше головы
моей дурной, без видимых усилий
все страшные мальчишеские тайны,
все страхи, все открытия, вопросы
вмещал в себя, а после папиросы
я в нём хранил, и также светлый локон
той девушки, которую ... так вот,
его отдал бы я, чтобы продлить
на миг, на час, на минус бесконечность,
таких вот нас - ущербною луною
ущербно освещённых, без сомненья
ущербных - я с оскалом хищным волчьим,
прижал твои лопатки и кусаю
в то место между шеей и плечом,
а ты, сомкнув колени, что есть силы,
вздымаешь бёдра в такт ко мне навстречу,
рычишь сквозь зубы - может быть от боли,
а может просто так ...

Из дневника дяди Фёдора

мой город переваривает снег,
мой город переваривает беды,
а я несоциальный человек,
в родное Простоквашино уеду,

где волокнистым сумраком течёт,
пропахший дымом, тёплый дачный вечер,
дневных событий - пальцев перечёт,
дремотной ленью, как свечой подсвечен,

шершавые сплетенья гамака,
косой линейкой разлинуют спину,
и жизнь так упоительно легка
и прожита всего на половину.

отвали, а?

а печень желтеет, а печень растёт,
рискует, тоскует и внемлет,
на жернове мельничном будешь растёрт,
забытый сомнительный Гамлет.

листва распахнётся и примет тебя,
за то, что грешил понарошку,
ну вспомни, ведь ты же свистел голубям,
и гадил соседям в окрошку.

теперь неуместна сурьмяная бровь
и челюсть в гранёном стакане,
ты взглядом казенным меня не буравь,
поздняк, я повесился в ванной.

Магриб

в эту ночь, средь песков я почуял дыхание моря,
в небесах я узрел дальний отблеск огней Агадира,
Фомальгаут взобрался в зенит, предвещая мне горе,
но за миг до конца, Антарес достигает надира.

мы алмазная пыль титанических звёздных агоний,
на хрусталике Ока Пустыни мы чертим узоры,
а чернеющий купол ночной - это Божьи ладони,
что закрыли детей от излишне пристрастного взора.

я ступаю тропой туарегского древнего клана,
что под синей материей скрыли коварные лица,
впереди Агадир, где безбрежная мощь океана
обрывает пески и мирам пролагает границу.

Подворотня

где беснует шантрапа
в тесной глотке подворотни,
где сужается тропа
меж грехов непервородных,

в глубине сырых дворов
тихо дремлет моё детство,
что не знало катастроф
и не ведало подтекстов,

не боялось ни черта,
полонянкою иллюзий,
что пунктирная черта
в рваном ритме ритм энд блюзьем

щедро очертила круг,
угловатой квадратуры,
всех врагов, друзей, подруг
и образчиков культуры,

нет, напротив - окрылён
сладкой болью расставаний,
умножал я бег времён
на квадраты расстояний,

в путь героев снаряжал
и шагая с ними в ногу,
на троих соображал
триединственного Бога,

с мудрецами плыл в тазу,
и (подумать ныне тошно),
Попрыгунью-Стрекозу
так любил, что невозможно,

жизнь басовым бьёт ключом,
убыстряют бег песчинки,
был жилеткой, был плечом,
и мужчиной, и мужчинкой,

ну а после больно бил
истину бейсбольной битой...
что ж тогда я обронил
в подворотне той забытой?

вчерашний сон

Лютеция, предместье Сен-Жермен,
плющ под окном, кушетка, этажерка,
Лукреций Кар на ней и Лафонтен,
а на кушетке коммивояжерка...

её тревожен и прерывист сон,
сплелись в нём и сомнения и страхи,
как пыльный след, оставлен колесом,
сплетается со следом черепахи,

вот комната с кровавым потолком,
в ней гномы - все прыщавые блондины,
и пёс с горячим, дымным языком
терзает тело юной Коломбины,

повсюду запах женского стыда,
и шорох от разрыва пуповины,
и где-то гулко капает вода,
и пёс склоняет голову повинно...

Лютеция, предместье Сен-Жермен,
пастельный сумрак, призрачные тени,
спит женщина - застывший манекен,
и сон её из страхов и сомнений.

Печник

заплечных дел мастер, он опыт печальный
имел за плечами, поэтому стал печником
и ходил он печальный, с заплечным мешком
ходил он пешком, свой путь отмечая печами
и солнце его не встречало лучами,
отчаянье ночи не чаяло жить в подреберье
печном, запечённое к чаю, поверье
по вере его, ходил никого не встречая
не песня, не стон, боками скребёт саранча,
поедаема злыми грачами, глазницы окон
вослед ему больно кричали, тесна епанча
с чужого плеча, не под ногу тачали
сапог, плечи тянет заплечный мешок,
в нём головы, ловко мелькает в руке мастерок...

личное

Ложишься в ванну, тупо дрочишь, акт
Не требующий сложных арифметик,
Я строю свой уютный личный ад,
А ты мне всё о нерождённых детях
Талдычишь, тараторишь и твердишь,
А мне нужна лишь тишь …

Итак, зажав сомнения в горсти
И зависть – производную бессилья,
Я повторяю – «Господи, прости»,
А мой Господь, он прост как сенсемилья,
Он проще чем ньютоновский бином,
Он на Ямайке главный агроном …

Я изучаю, опытный школяр,
Свой кавернозный перпендикуляр,
( не исковеркать слово «кавернозный» ),
А мыслями в пылающий Багдад
Несусь, как Алладин или Синдбад,
И тщусь успеть на праздник кровеносный…

Я знаю, как нежна твоя рука,
Но служит продолжением клинка,
А он остёр, гранён и жаждет плоти,
Поэтому я строю личный ад,
И этому ни капельки не рад,
Напротив …

Бег

О себе дурные вести
Разошлю по адресам,
Жизнь ещё нас перекрестит
Ржавой бритвой по глазам
И приветливые люди
Выпьют нас щербатым ртом,
Это будет, это будет,
Это будет, но потом,

А пока горит в потёмках
Поминальная свеча,
Скачешь ты по льдинам ломким,
Лошадь шпорой горяча,
И в попытке безнадёжной,
Силам слабым вопреки,
Ты с безумием возможным
Скачешь наперегонки,

Ну, а я, себя отправив
За духовный за Можай,
Из нарушенных из правил
Собираю урожай,
Труд мой скорбный, труд мой странный,
Слышать звук былых времён,
Стук копытный, крик гортанный,
Лязг стремительных стремён,

А душа наружу рвётся.
А душа на звук идёт,
Твоя лошадь не споткнётся,
И мой труд не пропадёт,
Бег меж явями и снами,
Ты от яви, я от сна,
Это будет, но не с нами,
Это будет, но не с на …

Сквозь стекло

Коленями на горохе,
В огрехах весь и в грехах,
Прощанием на пороге
Поспешным, увы и ах,

Запаянный в мирозданье,
Лобковой вшой в янтаре,
С глобальным своим незнаньем,
С локальным своим амбре,

Стоял ты, простой прохожий,
Средь тысяч похожих лиц,
Ты чувствовал холод кожей,
Ты смахивал дождь с ресниц,

Потом безлошадным принцем,
Ты ехал домой в такси,
Сжимая в кармане принцип
Не бойся, не верь, не проси,

А город дрожал и бился
В сетях дурных новостей,
А ты во вторник влюбился,
А в среду попал в постель,

Четверг был приступом астмы,
А дальше пошли дожди,
Ну здравствуй, хороший мой, здравствуй,
Не верь, не надейся, не жди ...

Верю - не верю, люблю - не люблю

Верю - не верю, люблю - не люблю,
Скажет, застудит, застынет,
Мне всё равно, я двугорбый верблюд,
Житель Синайской пустыни,

Север твой вьюжный, ты прячешь от вьюг
Тело в облупленной ванной,
Родина мне - ослепительный Юг,
Шёлковый путь караванный,

После, согревшись, ты красишь виски,
Краской решительной, чёрной,
Я пролагаю свой путь сквозь пески,
Мудрый, двужильный, покорный,

Этот коктейль из разлуки с тоской,
Всё аллегория, право,
Вместе мы дышим промозглой Москвой,
В этом то вся и отрава,

Боже всевышний, Мария, Иисус,
Злая, какая погода,
Вяжет гортань мою приторный вкус
Напрочь запретного плода ...

завтра было лето

А ты стояла раком,
А ты читала Фета,
Мне это было знаком,
Что на пороге лето,

Но я не верил знакам,
Но я не верил числам,
И подражать собакам,
Не видел вовсе смысла,

И потому, со смаком,
Я поедал конфеты,
А ты стояла раком,
А ты читала Фета…

Прощание

Твой рак груди – он только впереди,
Ну а пока, как будто бы в порядке,
Некрупная грудная железа,
(она скорей порочна, чем молочна),
Но по утрам уже гноят глаза,
Зелёной злобой пасторальной грядки,
Где сельдерей насилует редис,
Плодонося конвеерно-поточно,
Где сад, в котором яблоки Парис
Натырил, все на диво червоточны,
Где белая депрессия зимы
От перемен слагаемых тьмы и света,
Не даст тебе заречься от сумы,
Но даст, быть может, доскрипеть до лета,
За каменной, асбестовой стеной,
Где кольцами сплелась твоя дорога…
Уходит год, и слышишь ты спиной,
Тяжёлую, как воздух поступь Бога.

Ночь у Крымского моста

с густых усов бессмертного Вождя,
что всякий город удостоил мессы,
стекает время каплями дождя,
сплетаясь в невесомую завесу

вечерний сумрак призрачной стеной,
смыкает тени, между ним и мною,
и Сад нескучный за живой спиной,
и Сад камней за каменной спиною

и где-нибудь в шестом часу утра,
приходит осознание внезапно,
что никакого не было вчера,
и никакого не случится завтра

Я слышу

я слышу - ты ходишь по скверу,
работу с погодой кляня,
но Вера, Холодная Вера,
с портрета глядит на меня,

в Одессе ненастно, а впрочем,
всё то же в Орле и Уфе,
и жирный красуется прочерк
в казёной анкетной графе,

в которой - родился ли, жил ли,
влюблялся ль, бывал ли в плену,
тянул ли последние жилы,
вменял ли кому-то в вину,

но прошлоё напрочь забыто,
но прошлое было - враньё,
а ныне и пьяно и сыто,
под градусом сердце моё,

сквозь визги дворовой шарманки,
попав под её жернова,
в горячечном жаре испанки,
я слышу шаги и слова,

я слышу - ты ходишь по скверу,
работу с погодой кляня,
но Вера, Холодная Вера,
посмотрит тепло на меня.