1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Александр Анашкин


Записки сумасшедшего врача


версия для печати
комментарии

* * *

/И. В./

Вновь выпал снег белее, чем бумага.
Над нами день и никуда не деться.
Мы переходим вброд пустое сердце,
как будто кровь тропинки вспоминает.

Есть две иглы внутри любого чуда:
одна холодная и острая для встречи,
другая, проникая глубже, лечит
разлуку, как душевную простуду.

Мы говорим на разных языках,
как будто жили в древнем Вавилоне.
Но каждая снежинка на ладони
сжимается, как время в стариках.

МИНУС ТРИДЦАТЬ

Троянский конь, индийское кино,
под языком культуры две таблетки.
Дым над водой, окурки, малолетки,
оптический обман, двойное дно.

Отрезок века, между А и Б
Стругацкими, похож на время оно:
романтики играют на трубе,
прагматики на трубке телефонной.

А листья жжет холодная война,
и душами ракет из книги мертвых
пасет зенит год семьдесят четвертый.
И повторяет наши имена.

Что изменилось с тех прозрачных пор?
Ответить «Всё!», и выбежать из дома.
А там зима на два аэродрома,
американский фильм, тамбовский волк…

СХЕМА

Положим, стихи есть набор отношений,
развернутых в частном n-мерном пространстве
ленивым поэтом, поклонником женщин
загадочных более, нежели страстных.

Допустим, поэт утомлен и обижен
на добрую четверть окрестного мира,
лежит на полу, в окружении им же
разбросанных книжек и хочет кефира.
Кефир подается в прозрачных стаканах,
посредством подноса и официанта
в кофейне напротив. Но было бы странно,
поэту спускаться без негоциантов.

И все же вернемся обратно к набору,
рассмотрим его составные детали:
от женщин, живущих по горизонтали,
до их вертикальных антонимов гордых
и диких созданий за запертой дверцей,
единая нитка в иголку продета.
И это особенно колет поэта
на щепки позора, знакомого с детства.

Неловкость мешает поэту раздеться
и снизить размерность шального пространства
до двух или трех независимых где-то,
и как-то его избежавших упрямства,
любимых. Настолько, что недостижимы.
(Так вводится Бог в непослушную схему.)
Но, что удивительно, этим и живы
и сами поэты и женщины с кем бы...

ЗАПИСКИ СУМАСШЕДШЕГО ВРАЧА

"Приходит век: не вырасти, не скрыться.
Целует в лоб, как малое дитя.
Мы новый сорт, нас вывели шутя,
скрестив однажды лён и медуницу,
под шум дождя и скрипы половицы,
молитвы и инструкций не прочтя".

Так начиналась первая страница
"Записок сумасшедшего врача".

А дальше шли разрозненные фразы:
"О городе построенном лисицей,
что виден из окна любой столицы,
но разрушИм, поскольку безобразен".
"О зрении в эпоху водолея, -
глазные капли из природной лени
уже не помогают, и тюлени,
выбрасываясь стаями на берег,
кричат об этом в зрелищах предсмертных,
и пахнет аура земли тюленьим жиром..."

Еще там было нечто о мокрицах,
о разведении душевного покоя
в полях истории. О вымышленных лицах,
увиденных в толпе моим героем…

Сам автор умер от сердечного недуга
в дороге между домом и больницей.
Когда автобус замер на конечной,
и все ушли, водитель, не подумав
о худшем, раздраженно матерился
и долго тряс безжизненные плечи.

АЛЁНА

Кусочек детства укусил Алёну.
Да больно так, как прежде не бывало!
Алёна плачет, каркают вороны
в железной клетке купола вокзала.

А детство прячется за мраморной колонной,
язык показывает сквозь окошко кассы.
Наверно ждёт кого-нибудь Алёна,
коль не уходит от обиды сразу.

Любимый век. Любимая страна.
Любимый человек в любимом свете...
Не плачь, Алёна, детство-сатана
кусает каждого за полчаса до смерти,
вводя сквозь рану код небесной тверди,
где ты дождёшься всех, кого должна.

ИОНА

Упрямая фонетика машин,
скрип багажа за тонкой переборкой:
корабль притворяется ребенком
и хнычет, словно сам себе внушил
неровность вод. Влияние луны
на сон матросов, добавляет ходу
два-три узла. И полную свободу
уставы отражают со стены.

Изнанка рыб. Железное нутро
спасает плоть от матери стихии.
Иона спит, Ниневию покинув,
расстроенный небесной добротой.
И видит сон: в стволе его души
завелся червь мифического свойства,
способный грызть, не портя ткань геройства,
плод гордости за то, что совершил.

ТОЖЕ СПОСОБ

ночью времени в обрез
кинешь толику
и придут христос воскрес
с джином тоником

снимут валенки с души
сердце вычистят
от романтики глуши
электрической

сядешь с ними сиротой
брата авеля
жизнь свою до запятой
править набело

а когда настанет срок
сдачи зрелища
спустишь времени курок
и застрелишься

УЛИТКА

Когда скорлупка языка
пуста, как бывшая улитка,
спиральный запах эвкалипта
живет внутри известняка.

Сжимает разницу в горсти,
и проникает тихим часом
в сырую память папуасов,
способных речь изобрести.

Пока космический поэт,
учитель маленького слова,
висит смешно и бестолково,
вне притяжения планет.
И как священная корова
печет лепешки на обед.

ДРАГЛАЙН

От суеты витиеватой,
из угловатой простоты
выходит гордый экскаватор,
шагающий, как я и ты.

Срывая горы и пригорки
на историческом пути,
он притворяется ребёнком,
играя в "Господи, прости!"

Но переигрывая в чем-то,
невольно замедляет шаг:
за ним смешная собачонка
бежит и лает как душа.