1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Анна Павловская


 Анна Павловская
     
     
    Оставить сообщение

    Тексты




    Баллада о лирическом герое
    комментарии


    БАЛЛАДА О ЛИРИЧЕСКОМ ГЕРОЕ



    Я избегала четких рифм
    и точных утверждений.
    Мозги как пальцы обслюнив
    считала голову склонив
    мильоны знаков водяных
    в купюрах сновидений.
    Я пролагала путь собой
    и шла вперед по трупам
    самой себя, и мой герой
    что день пускался на убой
    с подъятой гордо головой
    сложив в улыбку губы.
    Но это было полпути –
    чтоб дальше я могла идти.
    его я воскрешала,
    чтоб снова чувствовал в груди
    убийственное жало,
    И вот однажды он сказал,
    сказал мой бедный Вертер,
    три сотни раз я умирал,
    три сотни раз я воскресал
    и я теперь – бессмертный.



    ***



    И как только на вдохе зависнешь,
    и заглохнут внутри клапана –
    Атлантида похеренной жизни,
    распускаясь всплывает со дна.
    Вижу смысл, постигаю идею,
    воплощаю движенье светил.
    Достоевский с петлею на шее
    за мгновение все ощутил.
    Но для бездн, где летят метеоры
    ни большого ни малого нет.
    Боль утихнет и с мягким укором
    поутру возвращаешь билет.



    ***



    Как по щучьему, значит, велению
    ты из мрака выходишь на свет,
    но меня не щадит сновидение,
    я же знаю – тебя уже нет.
    Долго ль коротко дверь открывается,
    ты заходишь, садишься к столу,
    каша варится, кот умывается,
    амариллис пускает стрелу.
    Я здесь – тень, приживалка и пленница,
    так, хожу и смотрю не у дел.
    Здесь теперь ничего не изменится –
    дом был продан, по слухам, сгорел.
    Кто-то выбрал для нашего сретенья
    дом зеленый в вишневом саду.
    Я согласна на горечь всеведенья,
    я потом сюда тоже приду.



    ***



    Боже помилуй греховну рабу
    скисла как млеко надеюсь на литость
    видела ангела певша в трубу
    так поздоровался через губу
    я не виню его он знаменитость

    Далее зре разномастных коней
    я говорила им здравствуйте кони
    Переглянусь стряхнули слепней
    сплюнули вяло как воры в законе
    Вот тебе кони я что ли в загоне
    в сбруе и с гривой до самых ступней

    Фацета сколько подумаешь горе
    не поздоровались морды в траву
    видимо я тут у них не в фаворе
    Двинулась к морю стеклянное море
    кинула арфу сижу и реву



    ***



    За забором дурдома поют соловьи,
    до далеких небес долетают коленца.
    Ни невзгоды, ни неврастения любви
    не колеблют так бедные разум и сердце.

    Пополневший фефела, вгрызаясь во мрак,
    мимикрирует в цвет и фактуру гардины.
    Хохот слышит он, гогот, съедающий парк
    и тотальный зазор в глухоте инсулина.

    И ничто не способно собрать воедино
    его разум, разъятый на две половины.



    АНСЕЛЬМ (баллада о бедном студенте)



    Вдруг вспыхнула липа зеленым огнем
    и три золотые аспидинки в нем
    болотными сеют очами,
    и где ты, Лолита, черпнул окоем,
    и нету растаяли сами.

    А липа-то, липа – была да и есть,
    стоит себе гордая фройлен.
    Вдохнул ее запах до капельки весь
    и вышел из разума болен.

    Стою перед деревом умный дурак
    и так с ним пытаюсь и сяк:
    «Где змейки, чьи взгляды сплошной малахит?»
    Но дерево глупо молчит.

    Проходят свидетели мимо и вдоль,
    смеются с соседней скамейки,
    но что мне прохожие ежели/коль
    исчезли прелестные змейки.

    О этот серебряный звон вдоль ствола,
    о миндалевидные очи,
    о свет изумрудный, поющая мгла…
    и что же мне делать, короче.

    Так запеленал меня сладостный гул,
    и позолоченная кожа,
    что я до квартиры едва дотянул,
    и лег словно мертвый в прихожей.

    И вся безупречная бедность моя,
    аскеза и дар Гуттенберга,
    и Марта, дешевая Марта моя,
    она бы меня опровергла.

    Собрался, поднялся, сквозь пьяный туман
    на кухню повлекся вдоль стенок –
    а я их найду и засуну в карман –
    всех змей всех цветов и оттенок –
    блондинок, брюнеток, шатенок.



    БАЛЛАДА О РЕВНОСТИ



    Три недели варила ревнивые речи,
    три недели как трагик металась меж стен.
    Цицерон обнимал мои хрупкие плечи,
    драгоценные камни носил Демосфен.
    И под яблоней, на живописной площадке,
    сигарету до боли в зубах прикуся,
    с тактом и расстановкой тебе по порядку
    предъявила, что этого делать нельзя.
    Камни плакали, жались к подошвам растенья,
    цапли клювы захлопнув стояли скорбя,
    тигры локти кусали упав на колени
    от того как я сильно жалела себя.
    Ты один в стороне, оттесненный природой,
    ироничный ценитель публичных речей,
    наслаждался своей человечьей свободой
    и, конечно, бессмертной любовью моей.



    ***



    Андрею Коровину

    Я чувствую, я существую, я есть.
    О чем ты мне напоминаешь, Овидий?
    Кричат за баркасом не чайки, а весь
    мой ужас – проснуться и Рим не увидеть.
    Похмельным прищуром валы осмотреть -
    широк и просторен морской лепрозорий.
    Продай мне цыганка хорошую смерть
    и каменный домик с террасой на море.
    Продай мне сырой коктебельский коньяк,
    кристаллы катрана и дынное сало,
    и пемзы плевки из горы Карадаг,
    и кровоточащие гроздья коралла.
    Я стану вдыхать по дорожке луны
    серебряный запах, я легкими всеми
    заплачу, припав на твои валуны,
    в безудержной и безутешной поэме.



    ОДА НА 860 МОСКВЫ



    Пьянство и стихи, стихи и пьянство.
    Господи, да это же впервой
    появилось в жизни постоянство,
    хоть какой-то навык трудовой.
    Наконец-то, думаю, осела,
    под рукой трепещет ноутбук.
    Да, тебе не снился, Кампанелла,
    мой эпилептический досуг.
    Вот моя утопия, в которой
    протекут бесцельные года.
    Здравствуй, город, там за темной шторой,
    город Солнца, Пьянства и Труда.



    ***



    Богатство, слава, смерть,
    не устрашат поэта.
    Неправда ли, майн херц?
    Увы, неправда это.

    Майн херц, в каком говне
    проходят наши годы.
    Не диссиденты, не
    глашатаи свободы.

    Ты видишь, дело – дрянь,
    не скажут нам спасибо.
    Богема – это пьянь,
    как мы с тобой, майн либе.

    Встаешь из-за стола,
    едва затронув тему,
    глядишь, и жизнь прошла.
    …Прочесть тебе поэму?



    ***



    Зверею и орфею до безумия,
    до головокружения кружусь
    по комнате, где высохшая мумия
    рассвета сны читает наизусть.

    Как нестерпимо это бормотание
    и не заткнешь аминем пустоту,
    как вывернутое на испод сияние –
    молчание шевелится во рту.

    Я вызову на бой тебя Иаковом,
    как Дон Кихот пущу в тебя копье,
    но ты все крутишь лаковыми лапами,
    в муку и пыль дробишь зерно мое.

    Казалось бы ты исцелен прогулками
    и воздух в дозах пьешь, как аспирин,
    и жар утих, и где-то переулками
    поспела речь каштановых корзин.

    Но ты же знаешь, как фальшивят кроны,
    как даровой заплесневеет плод,
    когда луна очертит, как икона,
    бессонницей беременный живот.



    ОДА ДНЕВНИКУ



    Довольно я моментов накопила,
    где вскрыто брюхо счастью и тоске -
    мой список кораблей в моей руке,
    моя легенда на щите Ахилла.

    Не виноградарь топчет вязкий сок
    и не пастух по склону гонит стадо,
    а только за окном наискосок -
    психушка и бетонная ограда,
    на коей нарисован красной краской
    потекший смайл и надпись «жизнь прекрасна».

    Доколе симулировать вотще,
    что жизнь равна тому что на щите.
    И я пишу: «Неправда ли, Орфей,
    легенды всюду нужно их увидеть».
    И прочищает горло корифей
    и хор готов любить и ненавидеть.