1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Михаил Гофайзен


Теогония


версия для печати
комментарии

* * *

Где естество земную жизнь итожит,
испуганная вечностью душа
решила задержаться и, похоже,
пошла назад, по лезвию ножа,
по острию меж будущим и прошлым,
где, что ни есть, всё слепнет от тоски,
где страхи с завываньем придорожным
на каменные падают мешки.

В ту пору ночь случилась, и на взгорьях
её сугробов, путая стволы
в не-Сущее, закладывали порох
разнузданные демоны зимы,
на взрыв ползли поземок злые тучи,
дымились верстовые фитили
и ментик тьмы, что падший подпоручик
набросил на периметр Земли.

Душе казалось, канувшие сроки
восстали из основ не-Бытия,
но вещи, как подмостки скоморохи,
покинули в реальности себя,
и точкой стал язык времён и странствий,
первовселенной длительностью в слог,
её, души, единственным пространством
с единственно возможным словом – Бог.

* * *

Разбилось зеркало на тысячи миров,
на тысячи пространств и одиночеств,
где в каждом
Он -
лишь слово среди слов,
где в каждом
я -
лишь отчество из отчеств.

ПРОГУЛКИ ПО ГОРОДУ

«…звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца».
И. Бродский


I

Пустынно.
Гулко.
Невпопад
шаги звучат.
Как жизнь, закат
иссяк –
закончилась отсрочка,
но завершение - не точка,
пока не исчерпаем ад.

Терновник звёзд –
венкам венок.
Стенают духи подворотен.
Всё больше кажется,
что Бог
отнюдь не так уж и бесплотен.

Пустырь минуя и погост,
дорога тянется из града,
как будто кроме этих звёзд
другого света ей не надо.

II

Пусть город спит.
Металл моих шагов
навылет ранит каменные ниши.
Здесь к мостовым становятся всё ближе
и гаснут звёзды – вестницы богов.

Кочевник одиночества - болид
погас,
закончив странствие по свету,
упал на незнакомую планету,
поскольку над своею был забыт.

Нет страсти выше холода души.
Так нелюбовь -
и только -
возвышает,
так тишина пронзительна в тиши,
когда её ничто не нарушает.

Но в час, как с крупа
сбросит чёрный конь
одну из звёзд, что вечность освещает,
здесь виден отцветающий огонь,
и это ночь от смерти отличает.

III

Чёрно-сине-чёрный саван.
Силуэты зданий, зданий -
караван за караваном.
Звук песка вдоль оснований:
гонят мусор меж домов
ветры в стойбище столбов.
Темень – плотно полотно.
Эка новость –
жить темно.

Ночь бессмысленна, как ночь.
И куда, зачем идти?
Камни. Камни. Стёкол скотч.
Нет пространства – нет пути.
Словно вспыхнул луч в окне –
голос. Голос будто мне:
«Тише! Скоро день. Пойми.
Первый.
Первый из семи».

ИЗ ДУХА МУЗЫКИ…

...разве не Слогом
стал Звук
разве не Словом
стал Слог
разве закончился Круг
там где сначала Бог?..


завязка драмы -
плач в ночи
кричи
мой маленький
кричи!
завязка драмы –
юны лица
отца и мамы
чай
душица
чернила
черновик
черника
соученик
за ликом лики…
в чередованиях созвучий -
причины
следствия
и случай
непонимание
друг друга
непобедимое
как скука…
то чёт
то нечет
блик
на миг
младенец
юноша
старик…
стук чёток -
чаще
реже
чаще…
звук капель -
в чашу
чаше
чаще…
уют печи
тепло груди
кричи
мой маленький
кричи!
крик –
вездесущий Первый Слог
после которого
был Бог…

ТЕОГОНИЯ

1

Дождь.
Умерла Галатея.
Не оставляют в покое
запах воска,
сырой земли,
хвои.
Водостоки воют
сорванными бельканто.
Не хватило таланта.
Не хватило таланта.
Остановка.
Зябко-презябко.
Дождь.
Дождь -
тембр шагов.
Дождь
в стансах часов.
В глазницах канализационных колодцев
дождь.
Дождь –
это место,
где однажды основа
обрела парадигму
и стала Словом,
где бедный Пигмалион
сумел с душою жизнь соединить,
да время не сумел остановить.
Дождь.

2

Куда я?
Сумрак капель.
Хаос.
Прости, что смертна,
девочка,
я каюсь.
Я создал мир –
с погибелью зари
в развязке дождь
шлифует пустыри
и постранично
ветры рвут псалтырь
листвы, где я
всем пустырям пустырь.
Свет не струится –
еле-еле брезжит.
Ночь впереди.
Над бабочками крыш,
где смерти ты,
не мне,
принадлежишь,
сочится кровь,
стекая к водостокам.
Невыносимо
быть богом!

3

Силки домов.
Дождь –
пойманная птица,
раскинув крылья,
бьётся на асфальте,
сбивает сердце с ритма,
на пути
пожизненное путая прости
с посмертным
однокорневым
прощайте.
Стучится дождь.
Стучится клювом в дверь.
Вчера не возвращается в теперь.
Уходят судьбы
(души?)
за подмостки.
Дождь.
Остаются
замыслы и сноски.

4

Умерла.
Умерла Галатея.
Возвращаю земле
земное.
Небожительница листопада,
как мне выжить теперь со мною!?
Тьма со светом – скрещенье сабель:
Галатея…
искра…
фрагмент…
Смерть во всех криптограммах капель:
звук металла…
искра…
и нет…
Звук металла –
в груди
дожди
сотен осеней на пути,
бьются насмерть
закат с восходом…
Невыносимо
быть!
Богом.

5

От остановки
до
остановки,
мимо переполненных урн,
мимо оцарапанных стен,
в заплесневелый подъезд
изо дня в день,
изо дня в день.
Его вселенная
божьей коровкой
лежит на ладони.
Бесприютно
на опустевшем перроне.
И цвет теряют в сумерках цветы,
поскольку тьма
сильнее красоты.

6

Сырость.
Надо выпить.
Тоска.

Галатея,
не умею жить без тебя…

Опять почтовый ящик сломали.
Поймаю –
ноги…
Впрочем,
кроме рекламы…
Тоска.

Милая,
всё равно,
пусть замкнулись уста,
земля –
тобой не пуста!

Сырость.
Лампочка перегорела.
В слякотном этом мире
если рукописи и не горят,
то лишь потому, что сгнивают.
Сухо –
разве в потире.
Тоска.

Скорее надраться.
До одури.
До святотатства!
Даже хрип застревает в горле…
Надраться!
И выплюнуть -
что там в горле -
истокам:
Создатель,
невыносимо!
Невыносимо
быть богом!

Быть богом…

Л А В Р А

"Вот стоят у постели моей кредиторы
молчаливые: Вера, Надежда, Любовь."
Б. Окуджава ("Три сестры")


Кольцо змеи.
Песочные часы.
Имён и чисел пыльные стрекозы
пьют мрамор из следов метаморфозы
и холодком предутренней росы
разносят голоса, почивших в Бозе.

Двустишья глаз
да звуки,
строки
ног,
как переборы сонного фонтана.
Стучат костяшки - счёты Гештинаны,
в сетчатке камня каждый одинок
незыблем и похож на истукана.

Не протопить сердцами этот мир
а уж тем паче тот, который выше.
Не плачь, малыш!
Есть жизнь
и даже крыша,
и три сестры,
и сморщенный сатир,
и лишь потом, однажды, станет тише…

НОЯБРЬСКИЕ ПИСЬМА

1

Время суток, погода
и та пора года,
когда
не видна ни одна звезда,
когда пронзительнее,
чем то либо когда,
камертоны окон
без меры и срока
озвучивают всеобщее «одиноко»,
фактура дорожных покрытий – мрамор,
и каждый прохожий – мавр,
когда
от яслей тоскующего бытия
бокал пригубя,
мозг прозревает,
поняв, что судьба –
это не столько ты,
сколько,
тебя…

Зябко здесь.
Ветер обухом бьёт из мрака.
Здравствуй, однако!

2

Зябко здесь без тебя.
Ветер, как руки за спину,
заламывает зонты.
Впиваясь холодным взглядом
в глазницы града,
часа ждёт своего,
дабы забрать тех или то,
что перестало держать тепло.
Сыреет туч полотно.
Ворон имеет вороново.
Темно.

Ноябрь
бесконечней,
чем упомянутое уже бытиё,
впитав в себя контуры зданий,
больше не хочет менять
ни поступи, ни очертаний.

Песочные часы
пересыпают из пустого в порожнее.
Пятна окон –
как пятна больного рожей.
Озноб от кожи на обуви
поднимается вверх
по собственной коже.
Следы за бурьяном окраин
теряются в бездорожье.
Отчётливое до дрожи,
даже у самого лютого атеиста,
срывается с языка
имя Божье.