1
 Рукомос - Новая Буржуазная Поэзия Международная литературная Волошинская премия

 

Разделы сайта


  На главную
  Манифест
  Люди
  Площадки
  Тексты
  Выступления
  Книги
  Заседания
  Статьи
  Отчеты
  IMHO
  Общага
  Форум
  Контакты

Для зарегистрированных членов ЛИТО

  Имя:

Пароль:


Литафиша.Ру



Rambler's
Top100 Rambler's Top100



Андрей Дитцель


 Андрей Дитцель
     
     
    Оставить сообщение

    Тексты




    Четыре года
    комментарии


    * * *



    Заблудившись однажды осенней порой в череде
    странных снов, ты окажешься в маленькой комнате, где
    приступает к своей монотонной работе паук,
    принимает и форму, и запах, и вкус каждый звук:
    каждый шаг превращается в поступь, а шорох страниц —
    в шелест моря; над миром главенствует скрип половиц.

    Сообразно ему обрывает листву за окном
    с веток яблони ветер; покинув лесной водоем
    с каждым скрипом луна — осторожный впотьмах пешеход —
    поднимается ветка за веткой на облачный свод
    как по лестнице. Скрип половицы, высокий — одной,
    тоном ниже — еще. Кто-то встал у тебя за спиной.

    (Дышит в ухо и трогает волосы.) Может быть, он, —
    человек или призрак — в тебя простодушно влюблен,
    но не в силах открыться... А, может, его вовсе нет,
    и неясную тень на стене начертил лунный свет.
    Или это всего лишь обман четырех из пяти
    твоих чувств, и ему суждено так же быстро пройти,

    как возникнуть. Попробуй спросить обо всем у зеркал,
    в чьих владениях сам ты, бывало, приют обретал;
    обратись — как испуганный мальчик — к самой тишине,
    той, с которой когда-то ты тоже был счастлив вполне;
    к ветхой мебели, мутному фото, которому пыль,
    а не рамка давно придает респектабельный стиль.

    Ты не спишь. Или спишь. Или просто не можешь заснуть,
    оттого, что вокруг пеленой непроглядная муть,
    что взметнулась со дна — то ль случайно зашедшей сюда
    беспокойной души, то ль покрытого ряской пруда,
    о котором ты грезишь — лесной колыбели луны —
    И еще непонятней, что — явь, а что — сон, полусны.

    Разлетаются даты настенного календаря,
    исчезают бесследно заклятья лесного царя;
    взгляд задержит причудливый знак на одной из страниц
    старой книги — и вновь за спиной этот скрип половиц.
    Монотонно, бессонно по-прежнему с пряжей паук.
    Что-то вновь ускользает из рук безвозвратно, как звук.


    ЯНУС, ЯНВАРЬ

    Вот и уходит, оставив пустые облатки,
    пару монеток, хандру и лукавые речи, —
    вволю намедни с тобой наигравшийся в прятки, —
    месяц двуликого Януса. Ладно, до встречи...

    Если, отринув сомнения, было бы можно
    в кои-то веки довериться лучшему богу,
    жили с тобой неразлучно, деля осторожно
    счастье, и горе, и хлеб на двоих понемногу;

    и берегли бы, любовно и неторопливо,
    каждую мелочь; и, верно, не знали печали;
    утром, пропитанным запахом кофе и сливок,
    за руки взявшись, до вечера не разнимали.

    Кто там стучится в калитку? Не сам ли двуликий, —
    может, наскучило спать под замерзшим подзолом
    или случайно разбуженный солнечным бликом, —
    жжёт воспаленное горло февральским ментолом?


    ***

    Небо стало как последняя рубаха.
    Покидая накануне Капернаум,
    все добро раздал Малахия, как учит,
    собирая разноликий люд на площадь,
    босоногий проповедник с медной рыбой.

    И смеялись над Малахией бродяги,
    никогда не жившие в домах с садами:
    дорогое ложе, пышный виноградник
    и красавицу из Мидии оставил,
    а повесил рыбу медную на шею.

    "Пусть становятся грубее руки, кожу
    обожжет скорей неласковое солнце.
    Если выведет дорога в новый город,
    на окраине жилище для ночлега
    отыщу по медной рыбе над дверями..."

    Как ребенок, удивляясь свежим краскам
    неба и земли, он направлялся в горы,
    не успев еще, как водится, постигнуть
    разочарования. Казалось, ветер
    доносил ему вдогонку запах рыбы.

    Облака над иудейскою пустыней
    истончились. Через рваную прореху
    медно-красный луч упал на хмурый камень,
    притворившийся сейчас огромной рыбой.
    И померк левиафан за горизонтом.


    ***

    Ты хочешь прикоснуться к тайне?
    Не прекословь и просто следуй
    за мной. К восходу мы должны быть
    у старой заводи — да, той,
    где я рассказывал тебе
    о стольких пустяках... Смотри
    как медлит сесть на лист кувшинки, —
    еще тягуч для тонких крыльев
    прохладный воздух, — стрекоза;
    но опускается — и блики
    в холодном зеркале воды
    как чешуя или монеты.

    Взлетает; и опять садится
    на тот же лист; и снова блики,
    как будто кто-то под водой
    играет зеркальцем. И тихо.

    Минутой позже всплеск и шум.
    В испуге обратился в бегство
    дракон, поймавший стрекозу.


    СТИХИ НА СТРАСТНУЮ ПЯТНИЦУ

    *
    Не было мрака,
    и боль прикоснулась едва ли.
    Хлопнули ставни,
    пропел в свою пору петух.
    Сестры меня, как дитя, на руках пеленали,
    в полном молчаньи,
    а смерть сохранила мне слух.

    Будь в моих силах еще,
    свою бледность сотри я, —
    зрение только
    немного подернулось льдом,-
    встретимся рано ли, поздно,
    утешься, Мария.
    Марфа, поверь, не придет в запустение дом.

    *
    Всё, как мне было обещано: медные блики
    и облака, города как большие цветы.
    Кто же зовет меня
    (тлен, удивленные крики)
    так, что я должен
    сейчас же последовать, Ты?

    Голос был властен, когда я вернулся оттуда,
    как мне носить в себе
    всё, что я знаю теперь?
    С трепетом ждать — и бояться
    последнего чуда,
    ждать, пока снова откроется узкая дверь…

    *
    Вечером в пятницу
    время помедлит и вскоре
    вовсе застынет,
    отлившись зерном в янтаре.
    Где же тот прежний
    насмешливый спутник, который
    чашу Тебе предлагал на масличной горе?


    НАРЦИСС, ГОЛЬДМУНДУ

    Разве эта дружба не была честной...
    Подожди, не надо (отводя руку.)
    Ты уже стал взрослым. Прежний хлеб пресен.
    Голод обрекает душу на муки.

    У отца Ансельма есть его травы,
    голоса животных знает брат сторож,
    греческая мудрость — мой труд по праву.
    Ты - не зван, а призван. Ты поймешь скоро.

    Черные каштаны, теплая осень.
    Поспевают злаки, урожай ранний...
    Ты уйдешь, наверно, этот груз сбросив.
    Ласковый и строгий, можешь так ранить.

    Этот мир обширный, и лесной, горный
    исходи повсюду. Не найдешь места —
    возвращайся, если разрешит гордость..
    Разве эта дружба не была честной...


    НОВЫЙ МЕНЕЛАЙ

    Влюбленный мальчик сделал шаг
    к непоправимому, и вскоре
    вражда народов вспыхнет так,
    что закипит от весел море.

    Но ровно дышит старый понт:
    в делах людей все та же скука,
    И чем яснее горизонт,
    тем бесконечнее разлука.
    И тем настойчивее боль,
    чем дальше от меня Елена...

    Эол приносит йод и соль,
    и волны окаймляет пена.


    ***

    Ветер треплет в облаках верхушки сосен.
    — Неужели скоро осень?
    — Скоро осень.

    И за ней зима по облачному следу...
    — Ты наверное уедешь?
    — Да, уеду.

    — А писать, хотя бы редко, что-то будешь?
    — Ну, конечно, буду помнить...
    — Нет, забудешь.

    У меня еще один кусочек лета,
    вот, возьми его на память.
    (Без ответа)

    Потому что в облаках верхушки сосен
    ветер треплет. Скоро осень.
    — Скоро осень.


    ***

    Край ворчливых голубок, скворцов, осторожных сорок,
    воробьев, — для которых за пазухой несколько крошек
    ты хранишь, что б тебе ни готовил неведомый рок, —
    и, конечно, таких гениально бессовестных кошек;

    прочих тварей — притом обязательно упомянуть
    разномастных терьеров весьма дружелюбного нрава.
    Край, в который попав, постигаешь чудесную суть
    тихой жизни в провинции, приобретая по праву

    свой билет на сверхпрочный и сверхкомфортабельный борт
    самолета, который малыш волочет через лужу...
    Край, в котором живешь и не ведаешь, в общем, забот
    о приюте в жару, обогреве в суровую стужу.

    Городская окраина, место возвышенных дум
    и обитель безвестных поэтов, моя Затулинка!
    Здесь с утра за окном раздается общественный шум
    и диваны на солнышке нежат потертые спинки.

    Если мне не придется вернуться сюда — ну так что ж,
    Только нежное имя случайно касается слуха, —
    то ли в сердце тихонько шевелится спрятанный нож,
    то ли просто касается прядь тополиного пуха.


    ***

    Как стихи на чужом языке или вовсе без слов,
    или просто нехитрый мотив, несказанно чудесен...
    Мне бы сразу понять, что ты, странник, и впрямь Крысолов
    и, конечно, не слушать твоих обольстительных песен.

    В старом Хамельне ночь, и еще не сбивается с ног
    по исчезнувшим детям хозяйка, ей снится похлебка;
    бургомистру в сенате повторно доверили срок;
    и трактирщику снова причудилась полная стопка.

    Городские ворота спросонья открыл часовой,
    почему-то он был равнодушен до странных прохожих.
    Лишь луна озирала окрестности желтой совой,
    но пока ни о чем в своей лени не ведала тоже.

    Я еще не старик, но мой Хамельн уже так постыл...
    Забери и меня, Крысолов, если дело за малым;
    вдалеке от золы очага, от отцовских могил,
    может статься, еще обрету все, чего не хватало.

    Я уже не ребенок, внимаю добру равно злу,
    за одним и другим я входил в полноводные реки.
    Крысолов, обучи. Обучи своему ремеслу,
    чтоб оно не исчезло с тобой, не пропало навеки.


    ЭЛЬБА

    Если бы тайный советник вкусил этой речи —
    смог ли, играя, дожить до восьмидести двух?
    Сброд ста языков проводит у пирса весь вечер
    и оскорбляет акцентом изнеженный слух.

    В ратуше судят, убрать ли от пристани сваи
    старых причалов, но дело никак не идет —
    благо для чаек. И прусскую спесь покрывает
    как благородную патину жидкий помет.

    Парусник, свежие сходни; воздушные змеи
    над головами матросов, туристов, зевак;
    и с неохотой на башне, но все-таки реет
    в пору крестовых походов потрепанный флаг.

    Если и ты, заблудившись как праздный прохожий,
    тоже однажды под вечер окажешься здесь,
    мокрого дерева, рыбы, продубленной кожи, —
    запахов моря нахлынет пьянящая смесь;
    и ни земной человек, ни небесная птица
    в эти мгновения твой не нарушат покой.

    Эльба спешит разветвиться в каналах и слиться
    с морем, дотронуться моря прохладной рукой.


    ***

    Это птицы над нами застыли в стекле, —
    или словно в какой-то прозрачной смоле, —
    так, что взмахи их крыльев замедленны, сонны,
    и доносятся сверху то вздохи, то стоны.

    Это холм и долина с ленивой рекой, —
    до которой отсюда тянуться рукой,
    повторяя ладонью изгиб ее русла —
    и река отзовется старинно, как гусли.

    Это дом с острой крышей и сад у холма
    (припорошена чуть горизонта кайма)
    и молчание над обитаемым миром
    в стылом воздухе, между землей и эфиром.

    Это музыка (или туман) или снег
    оседает на наш заплутавший ковчег.
    Это крутится медленно та же пластинка.
    Новый век догоняет как кошка снежинку.


    АВГУСТ, СУББОТА

    Окончен день - не схлынула жара,
    лишь налетели осы.
    Не удержать в такие вечера
    ни коготок, ни посох.

    Неважно, изнутри или извне,
    оно повсюду, пекло.
    Читаешь книгу, сидя на окне,
    рассеянно и бегло.

    Наутро собираешься чуть свет
    к реке, как прежде в школу.
    (Пусть не узнает твой велосипед
    восьмерок и проколов!)

    На Главном люд струится с поездов,
    порожний и с поклажей;
    проезжий и прохожий - был таков,
    и не припомнишь даже.

    С недавних пор у нас везде Тибет,
    был дол, а стали горы.
    Пусть будет снисходителен к тебе
    бог красных светофоров...


    СЕРДЦЕ

    Бахыту Кенжееву

    Чем-то должно быть наполнено сердце, хоть ватой.
    Лишь пустовать ему гибельно, гнать вхолостую
    пресную воду. Ни радости нет, ни утраты...
    Речь неподдельную где отыскать мне, живую?

    Снова на рыночной площади те же актёры
    тешат толпу. Гомонят на дощатом помосте.
    Толку ли петь посреди громогласного хора,
    толку ли бражничать, если не собраны гости?

    Где-то на озере братья раскинули сети.
    Кто же твой ближний, Иаков, и всякий ли близкий?
    нынче в сети с малых лет маловерные дети
    заняты чем-то, знакомятся по переписке.


    Чем-то должно быть наполнено сердце, хоть словом -
    остовом слова, строкой в эмигрантском транслите.
    ты, чужеземец, поймешь меня лучше другого;
    сидя в сafé, сопоставишь случайные нити.

    Просто одних уже нет, а другие далече...
    Как мне хорошие люди сказали намедни,
    много чужого в моем языке, в моей речи.
    сможешь ли ты подтвердить, дорогой собеседник?

    К делу пока не приступишь, лишь сказывать скоро...
    Всеми осмеянный, как неразумный калека,
    в полдень крадусь с фонарем через вымерший город
    с новой надеждой найти, наконец, человека.


    УТРОМ

    Так отстраненно на плече застыла
    рука, как будто нет ни плеч, ни рук.
    Еще нельзя пошевелиться или
    произнести полслова, кратный звук

    Скорее слишком рано, а не поздно,
    Нет городов, дорог, домов и стен...
    Творение еще в начале, создан
    лишь поворот лица (а полутень

    как будто не завершена, уходит
    куда-то вглубь - и ты ли это сам?)
    нет ни лица, ни черт; на подбородке
    ни волоска - таким и был Адам;

    не собрались на помощь птичьи стаи
    и не развеяли ночных химер...
    Пусть где-то просыпаются трамваи
    и трутся шестерни небесных сфер.

    И колокольчики, пока не трубы,
    звучат откуда-то... За темнотой
    крадется свет, и приоткрыты губы
    чтоб прошептать: "Побудь еще со мной".


    ***

    Мы так всего боимся, в самом деле,
    не только ходим, - говорим в обход,
    когда загадываешь на неделю, -
    не то, что - месяц или год вперёд.

    И если не раздастся голос свыше
    ("Любите, остальное суета!..")
    мы не поселимся под общей крышей,
    не заведем собаку и кота.

    Подогнаны друг к другу, как две ложки,
    а до сих пор ютимся вразнобой...
    (Остатки нежности смахнув, как крошки,
    остатки лета разделить с тобой.)

    Но в чём-то, как и все первопроходцы,
    мы будущее выбирать вольны,
    когда от поцелуя остаётся
    вкус кофе, ниточка слюны.


    NO NAME

    Легче всего потерять то, что становится смыслом;
    что наполняет полую форму песком, голосами, шумом.
    Мы только куклы в игрушечной комнате детства,
    мы не становимся старше, лишь равнодушней.

    Вера личинки - отбросить высохшие покровы,
    освободить от слизи и ветоши новый панцирь.
    Прах станет духом, когда расправится новая кожа...
    Всем бы воздать по вере, но трещина в старой чаше.

    Трещины в штукатурке, серый налет на сером.
    Пыль торжествует над книгами: старые переплеты,
    в них пустота, ни единой буквы, молчание, полночь.
    В вечности нет ни латыни, ни кириллических знаков.

    Свет появляется в точке - но исчезает, не длится -
    видимость перехода за грань, на другую клетку.
    Все начинается снова, поиски счастья и моря,
    если на картах указаны контуры водоемов.

    Дай мне холодную руку, пока незнакомый встречный.
    Если увидимся где-то в онлайне, отправь мне ссылку -
    ты, несомненно, писал или пишешь тексты.
    И все равно, ты со мной или нет, я тебе верю.